Неожиданно для всех Триер снял, пожалуй, свой самый добрый фильм. Хэппи-энда не будет, все умрут, но жить от этого хочется еще сильнее.

После каннского скандала, когда Триера стали попутно обвинять во всех грехах человечества, новая работа датчанина – «Меланхолия» – выглядит, по меньшей мере, искупительной, если всерьез весь этот хайп по поводу неонацизма рассматривать. С одной стороны, ожидать от Триера, который уже до съемок так душевно признавался, что устал снимать хэппи-энды и хочет снять по-настоящему грустное кино, жизнеутверждающее высказывание было бы странно. Но, по-хорошему, за 30 лет уже можно было понять (ну хорошо – привыкнуть), что слова Триера, как правило, с делом расходятся. И вовсе не потому, что режиссер не очень честен с нами, а скорее потому, что мы сами не очень понимаем, где у него начинается и заканчивается провокация.

Показательными в этом свете выглядят открывающие кадры «Меланхолии». Человек, который воротил камнями «Догмы-95» и писал серьезные манифесты на предмет того, что хватит уже снимать красиво, даешь зрителю реализм, в рапиде прокручивает кадры отполированные до блеска! В подвенечном платье с декольте (лопни мои глаза!) Данст проплывает с букетом ландышей, камера с высоты птичьего полета показывает лошадей, несущихся сквозь туман, на небе одновременно сияют Луна и Меланхолия (это такая планета у Триера в голове). Датчанин так показательно проходится ногами по принципам «догмы»: «Вы что? Или Вы думали, что это все серьезно? Все эти правила, как можно и как нельзя?» Но что особенно удивительно, так это то, что Триер даже «догму» тут снял так, что по-хорошему подобную стилистику уже сейчас хоронить можно: в той же сцене с двумя «светилами» режиссер без разбору хватает ручную камеру и ведет героев по поляне, залитой белым и синим светом. И вот как раз занимаясь приготовлением конца света, датчанин настолько хлопотливо все вылизывает, укутывает теплым одеялом и поворачивает к зрителю приветливой стороной (а порой и вовсе выворачивает наизнанку), что смотрящему становится жалко и себя, и планету, и даже двух сестер, каждая их которых по-своему сходит с ума.

Задавая с самого начала «Меланхолии» чуть ли не эсхатологическую тональность, Триер тем не менее интеллектуальный градус фильма снижает, а шутки для умных, вроде «антихристовых» – «я не могу найти разводной ключ», интонирует в более доступные про бездарных дизайнеров, водителя лимузина на извилистой дорожке или Удо Кира (у которого на весь фильм один жест, но такой, что я им теперь большинство жизненных ситуаций решаю). Да и собственно герои в фильме приобретают человеческие черты, и если полюбить их можно с определенными допущениями, то понять – вполне реально (поначалу «Меланхолия» и вовсе смахивает на «Торжество» Винтерберг, и кажется, что сейчас из шкафов скелеты полезут, а их все нет и нет). Да и всякие смысловые акценты – вроде падающих с неба птиц или лошади по имени Авраам – здесь даются режиссером скорее впроброс, не требуя к себе внимания и не рискуя оставить зрителя что называется «не в теме». Ну т.е. даже на уровне сюжета – этот пошёл туда, увидел то, съел антидепрессантов и умер – фильм смотрится интересно и живо.

Тем не менее, под казалось бы толстым слоем форменной попсы, «Меланхолия» внутри себя проворачивает тончайшие шестеренки, которые чуть ли не терапевтическим эффектом обладают. Продолжая экранизировать собственную медицинскую карту, Триер в качестве фильма выдает по сути рецепт, написанный таким размашистым почерком, что тот едва вписывается в масштабы Вселенной. Совершенно не стесняясь прямых аллегорий, режиссер называет огромное небесное тело, которое убьет всех и вся, одним из видов психических расстройств, а вслед за этим одна депрессия притянет на свою голову другую – побольше и поувесистей. И вот тут, простая библейская истина – «уныние – грех» – доведенная до гротескной формы, обернет историю болезни одного конкретного человека в историю гибели всего живого. Конец света не в планетах, а в головах.